?

Log in

No account? Create an account
Недополученные доходы олигархам возместят за счёт налогов москвичей 💸

Если мы посмотрим определение бюджета, то увидим, что понятие «бюджет» произошло от старонормандского слова, означающего кошелёк, это – схема доходов и расходов. Доходы, поступления стоят на первом месте, поскольку без них нет и расходов.

В бюджете Российской Федерации, например, имеется реестр источников доходов федерального бюджета. Худо-бедно доходная часть отражена и в тексте бюджета Санкт-Петербурга.

Ни в одном нормативно-правовом акте, включая статью 184.1 Бюджетного кодекса Российской Федерации, регламентирующую содержание Бюджета, нет запрета на обнародование доходной структуры, но Москва в тексте бюджета не прописывает структуру доходной части, утаивает её.

Таким образом, по существу, мы рассматриваем только половину бюджета – только один расход, доход остаётся в тени. И не случайно.



Новый формат

А вместо сердца - пламенный мотор!
Крестный ход в Твери идет под весьма своеобразную музыку

https://diak-kuraev.livejournal.com/2221897.html

Да здравствует жизнь

ДА ЗДРАВСТВУЕТ ЖИЗНЬ!
— Ну вот и все, — сказал сидящий в кресле человек и зачем-то еще покачал седой головой. Он вынул из шариковой ручки стержень и посмотрел через него на свет. Пасты в ручке оставалось совсем не¬много, и он, засопев, придвинул к себе стопку чистых листов и вывел не верхнем: «Считаю своим долгом довести до вашего сведения, что сосед мой по лестничной площадке, Поликарпов Григорий Максимович, регулярно не появляется в месте своего проживания и ведет, вследствие этого, аморальный, недопустимый советского гражданина образ жизни. За истекший период наблюдения...»
Паста уходила, как жизнь, — старик нервничал.
Он снял с граммофона иглу, и она неожиданно сломалась от ветхости.
Он дотронулся до цветка на окне, и сухие листья рассыпались пылью.
Затем он пошел на кухню и выпил стакан лимонного соку. Но бодрости не прибавилось, и он, чтобы снять неприятное ощущение, стал читать вслух:
Я к ней вошел в полночный час. Она спала — луна сияла...
... На конверте оставалось написать адрес, когда в голову пришла странная мысль. Он увидел себя, молодого, почему-то весной—сбоку настойчиво лезет в лицо и щекочет ветка с крупными, редкими почками. И вот он идет по улице, и ему страшно хочется почесаться, но это никак невозможно — ведь другие могут увидеть и ветку, и его лицо, покрытое колючими оспинами. И вот зачем-то прямо навстречу идет его сосед по лестничной площадке, которого он должен целовать, непременно в губы. И тот, видимо, зная об этом, усмехаясь, приближается к нему. Но в последний момент между их губами застревает что-то твердое и шершавое...
Опомнившись от наваждения, старик скривился и сплюнул на пол. Тогда он представил Настю, свою умершую жену, и, задумавшись, как бы она целовала соседа, нашел это допустимым.
За стеной раздался кашель. Подумав, что, пожалуй, соседа своего переживет, а может быть, даже погуляет на его поминках, старик улыбнулся. Существование человека за стеной раздражало его так же, как плохая погода и зубная боль. Он убрал со стола все бумаги, достал шахматы и сходил в туалет. Расставив фигуры, он решил, что пора, и, накинув от сквозняков пальто, трусцой выбежал на лестничную площадку. Оглянулся, прислушался и затаился. Где-то внизу раздался детский голос, его перебил женский, и затем все смолкло. Старик, ссутулившись, подкрался к соседской двери и, стараясь не дышать, заглянул в широкую замочную скважину. Но долго он не мог быть без дыхания, к тому же начали слезиться глаза, и он глотнул воздуха. “Тьфу, черт, накурил”, — подумал он, и вдруг сердце его застучало тяжело и громко. За дверью мелькнуло что-то пестрое и цветное. “Да это же трусы! ” — догадался старик и часто-часто заморгал, впрочем, не прерывая наблюдения.
Было тихо еще пятнадцать бесполезных минут. Ныла поясница, и глаза устали от долгого вглядывания в створку шкафа, одним боком вылезшего из комнаты. Старик выпрямился, расправил плечи и по¬звонил в дверь.
— Добр день, — сказал он. — Давай-ка, собирайся, одевайся и — ко мне. Жду, — и, не слушая ответа, повернулся и ушел.
Минуты через три появился сосед.
— Ты чего ж это, мил чек, в трусах ходишь дома? Гляди, простудишь кой-что. Ну, давай-ка, садись, я чайник уже поставил. Твои черные.
— Как черные? Дядь Кость, я в прошлый раз черными играл.
— Черти были в прошлый раз! Мало ли...
— Да как мало ли?!
— Вот что. Проиграешь — белые возьмешь.
Сосед спорить не стал и, закурив, поправил фигуры.
— Как учеба? — спрашивал дядь Кость.
— А так себе, — отвечал сосед.
— Что Ольга?
— Звонит.
— Звонит, это хорошо. А ты что?
— Да тебе-то что?
— Как что? Она там с дитем, а ты тут без штанов... прохлаждаешься! А дитю — и то принеси, и се нужно: постирать, покормить — здесь, брат, целая наука! А ты — тут.
— Ничего, она с матерью, не пропадет, — усмехнулся сосед.
— Лыбишься, чего же ты лыбишься! Ладно, сиди, щас чайку отхлебнем, — Старик поспешил на милицейский свисток, вырывавшийся с кухни.
— Ты чегой это? чего это? Зачем фигуры трогал? — закричал он, увидев склонившегося над доской соседа. — Мухлюешь? Перестраивался?
— Да нет, дядь Кость, — сосед развел руками. — Все как было, все честно. Ваш ход.
— А это тогда что? — старик показал на ферзя, зажатого соседской ладонью.
— Так это же моя фигура, сейчас поставим, — и он вернул ферзя на доску, но старика это еще больше разобрало, и его понесло.
— Почему сегодня на работу не пошел?! Опять отлыниваешь? Смотри у меня! — у него крупно дрожали руки, и из носика чайника выплеснулось раза два на линолеум. — Отвечать по уставу! Где твоя рабочая совесть? А если завод остановится без твоего чертежа, что тогда?!
— Не остановится, — ответил сосед. — Не остановится. Отгул у меня. Понятно?
— Ну что ты, понятно. Отгул — понятно. Что ты? — сказал он, а сам строго посмотрел на свои руки. — Ты же здоровый мужик, на тебе пахать можно, а ты берешь отгул. И куришь.
— Так что же, совсем отгула не брать?
— Не брать! То есть брать, но с умом. Чтобы сделать по хозяйству, что или к сынишке съездить, помочь им там, слово хорошее сказать,
— и он поставил чайник на плоский матерчатый квадрат типа подушечки с наполовину обугленным краем. Он придвинул сухарницу с овсяным печеньем и начал разливать чай по чашкам.
— А, может, я не люблю ее больше!
Старик почувствовал, что вот-вот еще раз прольет кипяток, но сдержался.
— Не любишь — не надо, — только и сказал он и поглядел на своего шахматного короля, затравленного вражескими пешками.
Сосед вовсю хрустел затвердевшим печеньем. Старик с сомнением посмотрел на двигающиеся челюсти — такому пальца в рот не клади, — и осторожно опустил свое печенье в чай.
— Ты это мог мне не говорить, — осторожно сказал он после того, как выпил полчашки. — И так вижу, что не люба она тебе. Было бы чувство, ты бы здесь не торчал. Но скажи, значит, ты собираешься алименты платить? Вот именно. А я вот со своей прожил тридцать лет и — ничего.
— Что — ничего?
— Того, ничего. Жили ладно, хорошо. Просто жили, не то, что теперь. Смотрю я на вас — сам себя не узнаю, что вам нужно, куда вы все бегаете, как угорелые? Женился и — не люблю. А вот как мы жили...
— Что, налога меньше платили?
— Налога. Налога, сколько надо бабе, столько отдавали. Двести
— Насте, триста — власти, профсоюз, а сам, сам знаешь с чем, остаюсь.
Чай был допит, шахматы отодвинуты.
— Ладно, дядь Кость. Спасибо за угощение. Пора. Да, вечером, если кто придет ко мне, я ключи оставлю тебе, в дверь записку, отдашь. Хорошо?
— А кто придет-то?
— Друг, товарищ по работе. Может, он не один будет, так ты его разговорами не томи. Договорились? А насчет твоего совета, я поду¬маю, схожу к ним.
Он положил на край облупленной черной телефонной стойки свои карманные ключи.
— Утром уходить будут — тебе отдадут, — и он хлопнул себя по ляжкам и решительно поднялся.
— Куда же это ты уходить вздумал? — не своим, тихим голосом спросил дед.
— Куда? К своим, я же сказал тебе.
— Так, так, — и вдруг, подавившись этим “так, так”, старик дернулся и закашлял — громко, хрипло, с таким неприятным надсадом, что казалось, будто какая-то ветхая ткань рвется под застиран¬ной майкой. Отдышавшись, он поднял свои слезящиеся, с красными тонкими полосками вывернутых нижних век глаза, пронзительно, но вышло — обиженно, посмотрел на соседа:
— Эх, обманываешь.
— Да нет, что ты, дядь Кость, к ним, потом на завод, у меня ночное дежурство, — соврал, на этот раз соврал он, и старик вдруг совершен¬но успокоился. Проводив гостя, он подошел к стойке, потрогал пальцами холодные ключи и перевернул порнографический брелок.
“Да что же это такое!” — подумал старик. Он видел, как стремительно устаревало все, за что он отдал свои лучшие силы и свою молодость. Сколько он себя помнил, он боролся со старым, с отжившим и ветхим ради построения нового, и теперь этот новый мир оборачивался для него старостью, болезнями и хамством.
Вот все имущество его: кооперативная квартирка, подшивка старых газет, дореволюционный граммофон с пластинками и барахлишко кое- какое. И мебели не ахти сколько: стол, кресло, кровать, да шкаф с собраниями классиков. Сбережений почти никаких, хотя могли быть. Когда дружков кегельбан сдал, тот самый, послевоенный, когда еще половица одна двигалась—нажмешь на рычажок, и шар к стене скатывался — Макар, хозяин, подури перед арестом ему про золото и рассказал. Тогда в торжественной обстановке ему вручили памятный знак в отдельной коробочке, грамоту и почему-то киноабонемент в Дом офицера. Это было настоящее дело. А взять, к примеру, родной завод — бригадиры, инженера и сам главный — и все это его ребята! И никто не мог сказать, что он ел незаработанный хлеб. Эх, все-таки боевое время было, солидное, и народу, если всех вспомнить, много наберется, черт возьми! — и старик расставил руки в стороны, словно желая обнять всю эту воображаемую армию классовых врагов. А теперь? Смешно и досадно, что он, старый волк, никак не справится с щенком-соседом, глумящимся над его беспомощной старостью.
...Настал вечер, и фиолетовый лоскут неба натянулся между верней рамой окна и наломанными силуэтами остывающих крыш. Через это окно был виден соседний дом, занимавший добрую половину очерченного рамой пространства. Стена дома была глухой, и теперь она надвинулась и нависла над притихшим двором. В комнате на ковре лежал вялый фиолетовый отблеск, а старик все сидел и не менял позы, словно задремав или о чем-то думая.
Где-то на кухне громко тикали ходики. Слабая бледно-зеленая тень легла под письменный стол, а на облезлые меховые шлепанцы с торчащими оттуда дряблыми ногами упала багровая полоска, протянувшаяся от окна. Кто-то тягуче и нудно выяснял отношения внизу. Потом включили радио, и забубнил простуженный голос — слов не разобрать.
Большая серая крыса зевнула и полезла наверх, осыпая известку. На улице заплакал ребенок, и вдруг плач так же внезапно оборвался. Кто-то кашлял и возился за стенкой. “Покаяться, покаяться надо!" — совершенно четко сказал голос из радио. Сосулька, два месяца висевшая на карнизе, обломилась и, грохоча по подоконникам, поле¬тела вниз. (Крыса, как в скобки, заключенная в трубу, вздрогнула и притаилась.) Ледяное жало, расколовшись лампочкой, вонзилось в сугроб. В дверь позвонили три раза. Кто-то долго стучал и опять звонил. Потом ушли — по лестнице затихающие шаги. Крыса была уже на третьем этаже, и ей оставалось преодолеть только два перекрытия, тогда начал звонить телефон, молчавший три года. Крыса высунула тонкую мордочку из вентиляционного хода, понюхала воз¬дух и серым шаром, царапая коготками побелку, поехала вниз. На полу она еще раз понюхала воздух и, окончательно освоившись, побежала вдоль стенок. Она обошла вокруг стула и выбежала на малиново-фиолетовое пятно. Шкурка ее заблестела и заиграла, как у ценного пушного зверька. Она забралась на облезлые тапки и деловито стала обгладывать тонкие сухие, перетянутые сухожилиями лодыжки остывающего старика.

Д.О Ханин, сборник рассказов "Отчет о реальности"
Участники столичной конференции урбанистов и архитекторов "Комфортный город" предложили ограничить парковку во дворах Москвы.
https://rg.ru/2018/10/24/v-moskve-predlozhili-ogranichit-parkovku-vo-dvorah.html?fbclid=IwAR1qX57SFGio2YPirRWL4E9i3JKXOrKvDSJeJoCsGUUDcacPubk2Q3x3luw